Письмо сыну в тюрьму, Анекдот: Мама пишет письмо сыну в тюрьму: — Сынок, с тех пор, как
![Письмо сыну в тюрьму](https://worldtemples.ru/wp-content/themes/mh-magazine-lite/images/zepepaj.jpg)
Уголовный кодекс? Когда он повернулся к Маше другим боком, она увидела, что левый глаз его полностью закрывает бельмо. Почитайте отрывки из писем политзаключенных.
Не забывай, как Христос ученикам ноги мыл и то, что не братия — твои холопы, а ты — им слуга! Сергий Радонежский да Афанасий Афонский, Антоний Великий да Нил Столобенский, равно как и большинство святых игуменов не богословствованием, а личным подвигом да любовью обильною к себе множество учеников и последователей привлекали.
И главный пример игумена в общежительной обители должен быть в его отношении к божественной службе церковной. Первый после пономаря в храм приходи и служащему в череду иеромонаху на служение благословение преподай. Сам всегда шестопсалмие читай, да канонами на утрене не брезгуй, в них весь смысл и поучение дневной службы, пусть их братия от твоих уст воспринимает.
Братские молебны и сходы всегда сам возглавляй, на регентов не скидывай: братии важно видеть что «кормчий корабля у руля стоит», а не в игуменской келье чайком услаждается.
Не будь, как иные, что словно «ясно солнышко» к полиелею выкатываются, а после славословия уплывают! Таким Господь не благоволит! Василий, вон, Царствия ему Небесного, настоятель Грушицкого монастыря, именно так и ходил на всенощные, даже под праздники Господские да Богородичны — от полиелея до славословия — ему, мол, по слабости желудка поранее откушать полагалось!
Помер нехорошо, в нужнике, какой-то сосуд в голове лопнул, видать — тужился сильно…. Послушаний непосильных на насельников не возлагай, послушание должно помогать молитве, а не мешать ей! Послушание без молитвы — каторга! И никому такая каторга духовной пользы не приносила, один вред. Когда монах еле живой с послушания доползает до кельи, а тут ещё и келейное правило совершать надо — будет он его совершать с радостью и плодотворно?
Напротив, к молитве, как к ещё одной каторге относиться начнёт! И всё! И нет монаха-молитвенника! Вот бесам-то радость!
А то ведь любят у нас в монастырях талдычить — «послушание паче поста и молитвы! А никакой любящий отец своё чадо упахивать «вусмерть» не будет, того даже хороший крестьянин со своей скотиной не делает — бережёт! Да и приезжающих паломников не перетруждай, они к тебе не в трудовой исправительный лагерь приехали! Давай отдохнуть, на службах с братией помолиться, духом монашеской молитвы напитаться — они за этим к тебе сюда и едут, за молитвенным духом, которого у себя в приходах в такой полноте, как в монастыре, получить не могут.
Оттого и едут в монастыри. А тут их, дармовую рабочую силу-то, сразу с порога: «послушание паче поста и молитвы! И давай вместо службы на стройки да на огороды! Этак-то они и у себя на дачных участках «напослушаются»! Пусть потрудятся во славу Божью, пусть поток прольют! Но только в меру, не в ущерб молитве! Таскание кирпичей и копание грядок само по себе благодати Божьей не даёт, только соединённое с молитвой!
А с молитвой и любой труд будет в радость, тем более в святом месте! Ставь себя на их место почаще, и в прямом смысле тоже, с лопаткой на грядке! Сам все послушания освой да своим хребтом познай. Тогда лучше будешь людей понимать и их возможности да потребности телесные и душевные тоже.
Относись к ним по-евангельски: как ты к себе хотел бы! Вот и станешь тогда добрым пастырем и хорошим игуменом! Отец Максим умел и хотел слушать, и слова старицы глубоко западали в душу молодого настоятеля. Понимая, что в лице опытной в монашеском делании схимницы он имеет редкого для своего времени наставника, он ценил каждое слово, каждое наставление, полученное от неё, хотя далёко не всё понимал сразу.
Тем более что нередко мать Селафиила говорила ему что-либо образно или и вовсе непонятно. Однако за то небольшое время, что им довелось жить вместе под кровом обители, отец Максим уже успел убедиться, что старица не произносит зря ни единого слова и что, порой, сказанная ею пословица или шутка через какое-то время оказывалась пророческим предупреждением или важной подсказкой. Мать Селафиила радовалась, видя как насаждаемые ею в настоятельской душе семена монастырского опыта, приживаются, возрастают и рождают духовные плоды.
Она вспоминала своих духовных наставников, монахов и священников, старцев и схимонахинь, всех, кого Всемилостивый Пастырь душ человеческих посылал ей в своё время для руководства и обучения премудростям монашеской жизни.
Отец Лаврентий с незапамятных времён был духовником обители, где подвизалась Машенькина крёстная и где зародилась в сердце девочки горячая любовь к «житию постническому».
Когда-то, во второй половине девятнадцатого века, будучи отправлен Преосвященным Владыкой в женский монастырь в качестве духовника в наказание за слабость к винному питию, уже немолодой священник вдруг совершенно переменился духом, словно проснулся, увидев бедственное положение сестёр-монахинь пребывающих в полном духовном сиротстве.
Служившие в обители в чреду «белые» — женатые — батюшки, сердцами и утробами прилепленные к своим приходам и семьям, честно, по-наемнически, служили литургии да всенощные, вечерни да молебны с акафистами. Но даже исповеди сестёр выслушивали в «пол-уха», нетерпеливо теребя конец епитрахилия, торопливо возлагаемый на очередную главу в апостольнике со скороговоркой: «… и аз, недостойный… прощаю и разрешаю».
А по духовным потребностям у вас игумения есть, старицы вон в схимах… Их и спрашивайте! А что игумения? Той бы и самой от кого назидание получить, хоть уж не первый десяток лет с крестом ходит! Заботы настоятельские немного времени оставляют для стяжания богатства духовного, когда на твоих женских плечах почти триста сестёр, которых и прокормить, и обшить, и мало ли ещё чем обеспечить надо!
А схимницы хоть и молитвенны, да просты и, по смиренной своей простоте, безгласны…. Увидев «жатву без делателей» великую, отец иеромонах настолько уязвился сердцем, почувствовав к блуждающему без доброго пастыря стаду «овечек Христовых» такую жалость и сострадание, что враз всю прежнюю дурь винную словно Некто вышиб из него единым ударом.
Взялся отец Лаврентий за чётки да за Добротолюбие, а за Добротолюбием и Владыки Игнатий с Феофаном в его келье поселились трудами своими, а следом и множество других Святых Отцов. Испросив благословение удивившегося этому Владыки, начал иеромонах Лаврентий ежедневно Божественную Литургию совершать, осознав, что без благодатной поддержки Святых Таин не понести ему того груза, что он пред собою узрел. Приходские попы тому зело возрадовались, ибо их ноша намного полегчала, оставив им соборные служения по воскресеньям да по праздникам.
Сестры да и сама матушка настоятельница сразу же духом уловили, что есть у них теперь отец неравнодушный и к их немощам жалостливый. А ведь женской натуре, хоть и одетой в подрясник, только дай плечо, к которому прислониться!
Словом, про свободное время отец Лаврентий навсегда позабыл. Навалились на него сестры всей обителью с вопросами, жалобами, просьбами о молитвах. Вы лучше книжечки духовные читайте! Там великие Святые Отцы на все вопросы ответы дают!
Вот как раз по вашему вопросу святой Иоанн Дамаскин следущее говорил…. И утешенные словами Святых Отцов, сказанными от неравнодушного сердца отца Лаврентия, сестры отходили от него не вполне веря в «свинское лежание в калу» их духовника. С годами, прошедшими в непрестанном служении у престола и аналоя с Крестом и Евангелием, в еженощном келейном молении по чёткам и ежедневном утешении и наставлении сестёр обители, постоянном, при малейшей возможности, чтении Святых Отцов, обрёл иеромонах Лаврентий смиренномудрие, любовь нелицемерную и дар рассуждения духовного.
В этот период его жизни, период всё усиливающейся немощи телесной и всё возрастающей силы духа, в первый раз подошла к батюшке Лаврентию за благословением недавно чудом исцелившаяся отроковица Мария. Они посмотрели друг другу в глаза, и искренняя непорочная доверчивость отрочества встретилась в этом взгляде с ласковой мудростью одухотворённой старости. Каждый из них почувствовал в другом присутствие Христа, и с той самой минуты их духовная связь оставалась нерушимой до самой кончины блаженного старца.
А и кончина его чудной была! В двадцать первом, жестоком, безбожном, году, когда кровушка христианская, а наипаче священническая да монашеская, реченьками струилась по земле Русской, пришли за батюшкой в избёнку, где он доживал последние деньки, краснобантные и краснолицые от самогона матросики.
Встретила их на пороге мать Валентина, келейница старчика, здоровенная, угрюмого вида инокиня непонятного возраста. Ну, пусть полчаса, раз надо, — забормотали заробевшие гвардейцы революции, — покурим пока, братва! Сёмка, ну-ка плесни, что там, в «пузырьке», осталось!
Через полчаса дверь отворилась, мать Валентина вышла во двор, оставив дверь в избу открытой, глаза её были мокры. Нам его ждать боле некогда! Посреди горницы, на столе, в новеньком сосновом гробу, с Крестом и Евангелием в остывающих руках лежал в полном священническом облачении сухонький седенький старец.
Лик его сиял иконописной красотой и радостью, пахло ладаном и ещё каким-то тонким, необычайно сладостным благоуханием. Спрашивай обо всём, что волнует, после меня у тебя такого наставника больше не будет…. Но ты об этом не печалься! Вспоминай мои наставления, в них опыт многих монахов целого века сокрыт. Ищи тишины сердца и ни над кем не возносись даже помыслом, остальное Господь потихоньку Сам управит.
А за советом к схиигумену Иннокентию в Бобричи обращайся, он мой старый духовный друг, я ему как себе доверяю. Для нас, грешников, неопытных да прегордых! Господу виднее о нас, буди воля Его святая во всём! Я и так уже все срока пережила, сто второй годик доживаю, скоро со своим батюшкой Лаврентием свижусь, приму от него святое благословение…. Как же мне жить-то дальше! Что-то я совсем потерялась — вроде и на месте не сижу, по хозяйству делаю всё, что положено, супруг мой да мама Агафья мною довольны.
А у меня на душе пусто как-то! Когда я в храме Божьем стою за божественной службой, мне так хорошо, так счастливо, что и не выходила бы! А в миру скучаю я как-то по Господу! А Он, в ответ на твою молитву, ниспосылает тебе благодать Духа Святаго, через которую Любовь Божественная в душу твою нисходит и там поселяется. Душеньке твоей и хорошо в любви Господней пребывать, вот потому-то она в храме Божьем и блаженствует, — отец Лаврентий тихо перебирал узловатыми пальцами засаленные узелки старых шерстяных чёток.
А он, мир-то этот, — буйный, тогда как благодать Божья — тихая, нежная. Вот этот мир своим буйством благодать Божью из души и прогоняет! Из храма домой вернёшься, а там — одно, другое да третье — закрутишься так, что и вздохнуть не успеваешь! Как тут мир с его заботами в душу не пустить, когда он сам туда так и врывается!
Выстужает же, поди, каждый раз, как дверь на улицу открываешь? У нас печка хорошая, сам Григорий Матвеевич летом «под» и трубу переложил! Теперь я с утречка печь протоплю да на ночь охапочку дров подброшу, и всё время в доме тепло!
Тогда никакой мир душу и не выстудит! Ты ведь до замужества в монастырь собиралась? Но Господь по-другому судил… Я ведь мечтала, как мать Гавриила, всегда во Храме Божьем, во святом алтаре пребывать…. И святым алтарём само сердце христианина стать должно! А когда Дух Святый в сердце человеческое входит, то и становится сердце человеческое, а вместе с ним и душа, и тело, и всё его существо — храмом Божиим!
И тогда человеку неважно, где он находится: дома ли, в церкви, на пути или ещё где-либо — везде он ощущает себя словно в храме или в самом Царствии Небесном, ибо само Царство в нём пребывает по слову Господа Иисуса Христа: «… Царствие Божие внутрь вас есть». А как же Царство Божие может быть во мне?
Только, деточка моя Машенька, слово «Царствие» две вещи собою обозначает. Первое — это место обитания душ святых и общения их с Господом во вселенной. Оно безгранично и непостижимо как и Сам Господь.
Можно сказать, вся вселенная и есть Царствие Божие, кроме преисподней адской. Ад — это место, где общения с Богом нет. Оттого место сие и есть — место страдания. Ведь душа человека, по образу Божьему сотворённого, только с Богом и в Боге упокоиться может и в Его любви стать вполне счастливой. Люди и здесь, в земной жизни, без Бога страдают, оттого что ничем Его любви в своей душе заменить не могут, никакими земными утехами и наслажденьями.
А второе значение слова «Царствие» есть власть, владычество! То есть состояние души, когда в ней царствует и всем управляет Бог. Избрал страсти греховные, ты — раб страстей, а через них — самого диавола! Когда же ты посредством молитвы Иисусовой призываешь в своё сердце Господа Иисуса Христа, то тем самым ты предаёшь себя во власть Его, и Он царствует в тебе Своей любовью и благодатью, то есть Его Божественная Любовь управляет всеми твоими мыслями, чувствами, решениями, словами и делами.
И тогда, под действием благодати и любви царствующего в тебе Христа, всё твоё существо преображается, становится духоносным, любвеобильным, причастным к миру духовному уже в этой земной жизни. И, порой, общение с миром духовным, с Небом святым, становится таким, что….
Евангелист Матфей передал нам слова Самого Господа: «От дней же Иоанна Крестителя доныне Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его…». Тем самым Господь заповедует нам трудиться для стяжания в себе Царствующего Христа, трудиться и сердцем, и умом, и телом.
Для стяжания телесной пищи необходим телесный труд: пахать, сеять, собирать урожай, муку молоть, печь хлебы — и уж потом насыщать ими тело.
![Анекдот № Мама пишет письмо сыну в тюрьму: Сынок, после того как тебя…](https://novayagazeta.ru/static/records/7206872c3a404732b8b6a008a7971650.webp)
Так и для стяжания духовной пищи — благодати Всесвятаго Духа — тоже необходимо работать изо всех сил. Только здесь потребно иное орудие — не плуг, не борона, не жёрнов, а усиленная непрестанная молитва. А как это — усиленная? И где же на неё ещё силы брать, когда и так все силы на домашний труд уходят! Ещё бывает, что во время дела какого-нибудь, как-нибудь воздохнёшь молитвенно, но чтобы непрестанно…. Ты послушай, что говорит Апостол Павел, после того как он просил у Господа отнять от него телесное страдание: «… Господь сказал мне: «довольно для тебя благодати Моей, ибо сила Моя совершается в немощи».
И потому я гораздо охотнее буду хвалиться своими немощами, чтобы обитала во мне сила Христова. Посему я благодушествую в немощах, в обидах, в нуждах, в гонениях, в притеснениях за Христа, ибо, когда я немощен, тогда силен». Так как немощь телесная не препятствует стяжанию в себе Царства Божия, но, напротив, порой, просто необходима для этого. Плотской ведь человек, пока в нём сила плотская водится, чего обычно ищет?
Утехи плоти! Потому Отцы Святые, столпы и наставники монашествующих, заповедуют нам свою плоть угнетать! Чтоб не препятствовала духу с Богом общаться! Чтобы, как лошадь, под уздой смиренно седока носила, а не без узды — сбрасывала и скакала по своим похотям! Недуги или труды телесные и есть — узда!
В одной северной обители, где мне побывать довелось, настоятель благословлял молодым монахам зимой, когда трудов телесных в обители мало, рубить во льду две проруби, шагах в пятидесяти одна от другой, и носить воду подолгу. Из одной проруби почерпая, в другую прорубь выливая.
Носить и одновременно про себя молитовку Иисусову творить! Много в той обители я иноков духовных видел, молитвенников изрядных, благодать стяжавших…. А тебе-то и никаких трудов специально придумывать не надобно — и домашних хватает! Только к трудам плоти соедини труд души — молитву! И тогда постигнешь, что есть Царство Божие внутрь тебя! В тебе есть монах, у тебя получится, я вижу…. Я, порой, в делах житейских совсем о Боге забываю: закручусь, забегаюсь, опомнюсь — и стыдно становится….
Она же в избе лежит всё время, у меня на глазах! Я за ней присматриваю, чтоб ей хорошо было, а она за мной! Порой, поругает, хоть я и мужняя жена, наедине, правда. Она меня любит, хочет, чтоб я исправная была перед мужем и перед Господом, чтобы мне жилось хорошо…. Он ведь тоже всё время рядом, и всё время за нами присматривает, чтоб нам хорошо было, чтоб мы были счастливы! А хорошо нам тогда, когда мы по заповедям Божиим живём, Он для того и дал их нам, чтобы мы счастливы были!
Даже так прямо и сказал в нагорной проповеди: счастливы «блаженны» по церковно-славянски «нищие духом», то есть смиренные. Счастливы — милостивые, счастливы — чистые сердцем и так далее. И, наоборот, запретил то, что нас счастья лишает: воровать, блудодействовать, завидовать…. Вот ты себе и напоминай постоянно, что Господь рядышком всё время, любящий тебя, как мама Агафья, и даже во стократ сильнее, ибо даже до Крестных страданий Его любовь к нам простерлась!
И Желающий дать тебе благодать свою спасительную, которую ты и получаешь всякий раз, как сердцем воздохнёшь: «Господи! Помилуй мя, грешную! Ты так и воздыхай сердцем! Делай, что тебе по хозяйству потребно, а сама помни о рядом пребывающем Господе, как об маме Агафье помнишь. Помни да потихонечку и зови Его, хоть кратенько: «Господи! Коли навыкнешь жизни такой: памяти Божьей, хождения пред Ним, да молитвы непрестанной — будет и у тебя в сердце — Храм, а в дому твоём монастырь, ты и не заметишь, что мир тебя окружает, настолько он тебя перестанет своим заботам да страстям подчинять!
Да причащайся почаще! Коли сможешь, так каждый день воскресный, когда Господь по естеству женскому благословит, а ежели и на буднях праздник какой станет, ты и в праздник причащайся!
Господь для того нам Свои Святые Дары Тела и Крови и даровал, чтоб мы ими всегда освящались, а не просто, на обедне постояв, тщи отходили.
Без частого причастия никакой молитвенный подвиг не пойдёт, ибо молитва — это общение с Господом в благодати, а когда в нас Святые Дары Тела и Крови Христовых — Сам Господь в нас молится, Сам всё наше естество освящает и преображает! Слушайся духовных наставников своих, кои у тебя впереди ещё будут, не доверяй своему собственному человеческому разумению, наипаче в вопросах духовных. Для того Святая Церковь духовничество и благословляет, что сам Господь устами Апостола Павла его в церкви установил: «Повинуйтесь наставникам вашим и будьте покорны, ибо они неусыпно пекутся о душах ваших, как обязанные дать отчет; чтобы они делали это с радостью, а, не воздыхая, ибо это для вас неполезно».
Но тебе вместо меня даст Господь других духовных руководителей, которые тебя далее по пути спасения поведут…. Ибо хочет Он твоего спасения и вечного для тебя счастья! И Он лучше знает, каким путём тебя к этому счастью привести!
Доверься Ему и принимай всё, что Господь тебе посылать будет, как самое для тебя важное и спасительное! Всё, что к нам в жизни нашей извне, от Господа приходит, есть для нас случай проявить себя христианином, правильным решением, словом, поступком приблизить себя к Богу и Бога к себе! Молись непрестанно, и будет твой ум ясен и способен принять правильное решение в любых обстоятельствах! Благословен Грядый во Имя Господне», — слегка прерывающимся от волнения высоким голосом возгласил недавно рукоположенный во иеродиакона кроткий отец Антонин.
Мать Селафиила позволила себе переступить с ноги на ногу, дав чуть-чуть ослабнуть на краткое время привычной ноющей боли в коленях и стопах. Невысокого росточка, щупленький, светловолосый, с пронзительно чистыми небесно-голубыми глазами, отец Антонин был любимцем матери Селафиилы да и не только её. Его искренняя детская простота и доброжелательность ко всем окружающим обезоруживали любого, даже находящегося в самом немирном расположении духа, человека, он, словно Ангел-миротворец, всюду привносил с собой некий особый дух тишины и дружелюбия.
Родился он от матери, погрязшей в беспробудном пьянстве, пьяном блуде и прочих непотребствах, опустившейся и вконец потерявшей человеческий облик. Трудно себе представить, как он вообще выжил, тщедушный мальчик Валентин, в том прокуренном, загаженном хлеву-притоне, на покрытом превратившимися в лёд из-за не закрывающейся зимою двери мочой и человеческими экскрементами полу, среди пьющих, орущих, дерущихся и блюющих собутыльников и сожителей матери, то перешагивающих, то отбрасывающих пинком с дороги путающегося под ногами посиневшего от холода, голода и побоев, слабенького рахитичного младенца.
Какая-то сердобольная соседка, ужаснувшись увиденного, выкрала его из этого «предбанника преисподней» и снесла в больницу, в которой он всё-таки смог не умереть от двухсторонней пневмонии, ушибов мозга и воспалительного процесса в застуженных почках. Пока его спасали и лечили в больнице, «Ефимовский гадюшник», как называли односельчане родной дом будущего иеродиакона, благополучно сгорел со всеми находившимися в нём пьяными обитателями то ли от окурка, то ли от замыкания в проводке.
То ли кара Божья постигла оскотиневших грехотворцев, то ли рука человеческая помогла… Словом, выписали осиротевшего Валечку из больницы прямо в районный детский дом, где он уже и рос до двенадцати лет, до самого начала Перестройки. В начале Перестройки районный детский дом закрыли из-за нехватки финансирования, детей распределили по другим детским домам и интернатам. А хрупкий двенадцатилетний подросток Валентин где-то по дороге то ли потерялся, то ли сбежал от опостылевших «дедовщины» и казёнщины, ну а в сумятице переездов его как-то и забыли толком поискать.
Что он делал в течение четырёх месяцев от «потери» и до обретения его монахами в стогу на монастырском сенокосе, он сам то ли не помнил, то ли не хотел вспоминать. А монахи его особо и не расспрашивали, накормили, подобрали необходимое из одежды и оставили в монастыре, тем более что на восстановлении из руин монастырских построек даже детские руки — помощь осязаемая.
Остался в монастыре Валентин сперва до осени, потом до Рождества, потом до Пасхи, а потом и вообще остался. Выправил ему настоятель через знакомых милицейских начальников документы и легализовал беглеца в качестве питомца монастырского приюта, бывшего ещё только в проекте.
А в четырнадцать лет одел отрок Валентин подрясник и получил уставное звание — «послушник». Стёпочка был племянником мамы Агафьи и гостил в Машиной семье, подменяя в тяжёлых мужских работах по хозяйству уехавшего на заработки Григория Матвеевича. Он был таким же худеньким, таким же чистым и целомудренным юношей, как и иеродиакон, и даже небесным цветом глаз был необыкновенно похож на отца Антонина. Ему едва исполнилось шестнадцать. Шёл 19… год. Повсюду началась «коллективизация», крестьян гнали в колхозы.
В Машино село тоже приезжали агитаторы, собирали «активистов», собрали мало. Маша, седьмой месяц носившая под сердцем младенчика, будущую доченьку Василису, имевшая уже в то время на руках полуторагодовалую доченьку Сашу, дохаживавшая уже почти бездвижную Агафью, руководила на правах хозяйки дома шестью своими младшими братьями и сестрёнками, возрастом от шести до пятнадцати лет. Господь, по многим и горячим Агафьиным и Машиным молитвам, даровал им взамен почти разрушившегося, усевшегося в землю и скособоченного дома новый, белеющий свежеоструганной руками Григория Матвеевича древесиной, нежно и сильной пахнущий сосновой смолой, домик на выделенном деревенской общиной земельном участке с краю деревни, рядом с удобным выпасом для молодой и игривой Машиной коровки.
Трудами всей семьи хозяйство, несмотря на все перипетии страшных послереволюционных лет, неуклонно крепло и умножалось. Новый домик, сарай, амбар, коровка, лошадь, с полсотни кур и гусей, похрюкивающий в стойлице поросёнчик, козички, огород, надел с пшеницей — всё требовало рук, усердных, непокладаемых, трудов неленностных. Трудилась вся семья с молитвой, с упованием на помощь Божью и заступничество Пречистой Божьей Матушки, лишь по воскресным дням давая роздых натруженным за истекшую неделю телам ради питания душ Небесной пищей Пречистых Тела и Крови Господних в пока ещё не закрытой большевицкими начальниками сельской церкви.
Агафью раз в две недели причащал прямо в постели всё более сгибающийся и седеющий под гнётом нарастающих вокруг скорбей приходский батюшка Иоанн.
![Письма к сыну - Азбука воспитания](https://spring96.org/files/images/sources/list_zhamchuzhnamu.jpg)
В тот день, ясный и солнечный, пока Маша с двумя младшими сестрёнками, отправив остальных детей на пастбище приглядывать за семейной скотинкой, устроила на речке, протекавшей в двухстах саженях от их дома, «великое» полоскание белья, смиренный Стёпочка колол недавно привезённые во двор берёзовые дрова. Во двор, ударом сапога распахнув калитку, вразвалочку ввалилась группа провонявших махоркой-самосадом и сивухой сельских «активистов».
Эту, подобную одичавшей стае бездомных собак, шайку возглавлял подпрыгивающий на хромой, по пьянке отмороженной в снегу, ноге известный всей округе воровством и пьянством Серька Пустогляд, ныне староста села, подобострастно величаемый своими собутыльниками «Сергеем Лукичём».
Своё столь неожиданное назначение на должность старосты пьянчужка Серька получил из рук затянутого в чёрно-кожаные галифе и куртку комиссара Самуила Фирера, внезапно приехавшего в Машино село с отрядом каменнолицых латышей-стрелков.
Комиссар брезгливо и долго подслеповато разглядывал согнанную на сход толпу сельчан сквозь золочёное «пенсне». Затем, вонзив обтянутый лайкой перчатки перст в стоявшего слегка в сторонке, мучающегося с похмелья Серьку, сверкнув угольями зрачков и подтянув повыше кобуру-коробку маузера, курчавый комиссар визгливо объявил:. Вслед за кивком фуражки комиссара латышские приклады тут же обрушились на голову и рёбра растерявшегося от неожиданности Петрухи, кровавя тело и ломая кости.
Народ в безмолвном ужасе шарахнулся по сторонам. Кто был ничем, тот станет всем! Вторым за Серькой в Машин двор ввалился первый Серькин собутыльник, охранник и исполнитель самых страшных и грязных поручений Фролка-каторжный, Фролка-убивец или просто Каторга.
Все прозвища, данные Фролке горячо ненавидящими его односельчанами, соответствовали действительности. Незадолго до Февральской «революции» уже не раз сидевший в «околотке» за разгул и драки, кривой на один глаз верзила Фрол отметился в соседней деревне самым страшным образом: ограбил и убил, садистски снасильничав перед этим, живших в деревне на отдыхе вдову недавно почившего городского чиновника Аглаиду Силантьеву с тринадцатилетней дочерью Глафирой, над которой Фрол издевался особенно изощрённо.
Суд приговорил его к пожизненной каторге, народ чуть не растерзал по дороге из тюрьмы к «столыпинскому» вагону. Февральский переворот никак не отразился на его положении в сахалинском каторжном остроге, но пришедшие к власти большевики, увидев нём «социально близкого» и, пусть не самым благородным способом, но тоже «борца с буржуазией», открыли перед Фролом ворота «воли» и призвали его и дальше бороться за социальную справедливость.
Услышав и по-своему поняв этот призыв, Фролка с двумя подельниками за время длительного пути с далёкого Сахалина в центральную Россию убили и ограбили купеческую семью из восьми человек, включая маленьких детей и отставного офицера, ехавших спасаться от Красного террора в Китай, и затем, уже в России, зарезали, долго втроём насильничав перед этим, молодую сельскую учительницу, бросив её обезображенное тело возле железнодорожной насыпи.
Оказавшись на родине, убивец Фролка, по-шустрому сориентировавшись в политической обстановке, немедленно стал верным приспешником старосты Серьки и благодаря этому получил почти не ограниченную свободу творить любые злодеяния именем «народной власти». Остальных «активистов», как всего лишь жалкое подобие своих «вождей», нет смысла и описывать. Марья Никитична родня мне, я ей по-родственному помогаю! Значит, кулаки даже родственников батрачить на них заставляют!
Пора раскулачивать! Марья Никитична сама — первая труженица, и вся семья работает! Что я и говорю! А где сам главный мироед, Гришка-то? Не смейте её так называть! Уходите отсюда! Бельё поласкает… — Серька взглянул на Каторгу. Покажи-ка ему, Фролушка, как топориком орудовать надоть! Стёпочка беззвучно, словно из него выдернули стерженёк, осел на колени и рухнул, заливая вытоптанную редкую травку двора кровью из пробитой головы.
Это же вооружённый бунт! Ну, и вынужденная оборона, сам понимаешь…. Или тебе что-то не нравится? Как ты сказал, так всё и правильно! Нешто мы без понимания, что «народная власть» завсегда права?! Мы с тобою, как всегда! Опосля вернёмся! Стёпочку похоронили за алтарём, сам батюшка Иоанн место выбрал, он же и отпел полным чином «новопреставленного убиенного раба Божия Стефана»…. А следующей ночью кто-то «пустил красного петушка» в соломенную крышу дома, где спали пьяным сном «активисты» народной власти во главе с Серькой и Каторгой.
Наутро после пожара в районную ЧК явилась пахнущая копотью и керосином заплаканная девица Клавдия Кудрявцева, четырнадцати лет, несостоявшаяся Стёпочкина невеста, и добровольно призналась в поджоге.
Прости их всех!
Страдальцев и мучителей! Ты Един любовию Своею покрываешь немощи наши и прощаешь грехи! Милостив буди нам, немощным и многогреховным! Саму её, несмотря на беременность, жестоко избив, волоком вытащили за ворота и, полуживую, бросили в придорожную канаву. Следом за ней, на одеяле, полураздетую, вынесли и сбросили рядом с Машенькой едва живую парализованную Агафью. Полуторагодовалую Сашеньку, выхватив из под рук «иродов»-раскулачивателей, унесла к себе домой её крёстная, двоюродная Машина тётка.
Остальные дети сами разбежались со страху и с недоуменным ужасом наблюдали происходящее из окрестных кустов. Вещи, какие получше, погрузили в подводу и увезли «на нужды трудового народа», какие похуже — изломали и сожгли.
Дом, новенький, своими руками с любовью построенный, раскатали по бревну и так бросили — на устрашение другим сельчанам. Печку сокрушили кувалдами и кайлом. Лошадь и корову увели в «колхоз», поросёнка зарезали и забрали себе «раскулачиватели», кур и гусей, которые не успели разбежаться, просто перестреляли и побили палками, оставив на съедение воронам и бродячим собакам. Потом люди с наганами ушли, напоследок сокрушив в щепу и растоптав Машины венчальные иконы Спаса Нерукотворного и Владимирскую Пречистой Богоматери.
Когда Маша очнулась в канаве после ухода разрушителей, она обнаружила рядом с собой плачущую стайку братиков и сестрёнок и остывшее тело Агафьи, уже охватываемое трупным окоченением. Машенька прислушалась внутрь своей утробы — ребёночек тревожно бился в стенки своей темницы.
Отжени от меня ропот и сомнение! Не оставляй нас милостию Своею! Укрепи меня в испытаниях…. И судорожно зарыдала, обливая слезами каменеющий, становящийся всё более иконописным лик мамы-Агафьи. Вернувшийся через месяц Григорий Матвеевич нашёл остатки своей семьи живущими в амбаре Сашенькиной крёстной, питающимися, чем Бог пошлёт, но не унывающими в молитве и уповании на Бога.
Он сходил на церковное кладбище, помолился на могилках Агафьи и Стёпочки, а на развалины своего не успевшего толком обжиться семейного гнезда не пошёл. Воспользовавшись оказией, он отправил Машиных братьев и сестёр к своим дальним родственникам, жившим на богатой солнцем и пшеницей Украине, переправив на их содержание большую часть заработанных в отлучке денег.
Предполагалось их забрать из Малороссии, как только сам он с Машей и Сашенькой обустроится на новом, безопасном для семьи месте жительства. Отправив днём с подводою идущей на железнодорожную станцию детей в сопровождении направляющейся к тем же родственникам свояченицы, Григорий Матвеевич занял телегу с лошадью у своего соработника по столярной артели, бесшабашного весельчака и балагура Тимофея, и той же ночью, уложив тяжёлую на сносях жену с младенцем Александрой в обильно понапиханное в телегу сено, тронул вожжи и навсегда покинул ставшее чужим родное селение.
А на следующий день, к полудню, в оставленное Машиной семьёй село, самое «отсталое» и «неколлективизированное» в районе, приехали два грузовика солдат нерусской внешности с раскосыми глазами и легковой автомобиль с затянутыми в кожаные «ризы» ВЧК-шниками. Больного батюшку Иоанна вместе с его полнотелой матушкой, сорвав с них одежду, повесили на языках двух самых больших церковных колоколов и раскачивали их обнажённые тела до тех пор, пока колокола не отозвались погребальным набатом на удары в них кованых языков со страшными, ещё тёплыми подвесками.
Церковь закрыли, вытащив из неё всё, что могло гореть, и, сложив из древних намоленных святынь: икон, престолов, облачений, царских врат иконостасов — гигантский костёр перед церковной папертью.
Пытавшихся препятствовать сожжению святынь нескольких старичков и богомольных старушек пристрелили на месте и кинули в тот же пылающий костёр их мученические останки. С полсотни наиболее работоспособных и здоровых мужиков вывели под конвоем из села и, доведя до отстоящей от села в полутора вёрстах Селивановской балки, там расстреляли, свалив тела в овраг и не присыпав их ничем.
Ещё десятка полтора баб помоложе и троих мальчишек загнали в кузова грузовиков и увезли куда-то. В село они уже больше не вернулись. В селе окончательно утвердилась власть «большевиков». Люди, сжав кулаки и опустив головы, пошли в колхоз.
Всю долгую дорогу до железнодорожной станции на трясущейся телеге, прижав к округлившемуся тяжёлому животу вздрагивающее тельце маленькой Сашеньки, Маша молилась. Всё тяжкое пережитое за последний месяц наложило ей на чело и в уголки рта первые скорбные морщинки, но не смогло поколебать её детски искренней веры, напротив, упование на помощь Божью и Его премудрый промысел только усилились.
Нынче его чистая душенька, наверное, у Христа Господа в светлых обителях утешается…. Через годок бы его в армию забрали, и как бы он там со своей, во Христа Господа, верой выживал? Когда вокруг тебя все курят, пьют, развратничают, матерятся да Бога хулами поносят? Ведь не выдержал бы он, вступился бы также за Истину, за Бога, за Царицу Небесную, и также убили бы его изверги-богохульники…. Я их прощаю, Господи, и Ты прости их, несчастных душегубцев, не дай им помереть без покаяния!
Меня прости и их прости, Господи! Вот так ведь, Гришенька, в «Житиях» праведники умирали! Не милость ли Божья — такую кончину принять? Мы вместе, Сашенька здорова, сестры с братишками пристроены, мы любим Господа и друг друга, разве это не милость Господня к нам, недостойным?
Григорий Матвеич скоро заснул, прислоняясь спиной к колесу телеги, а Маша, сняв с шеи носимые всё время под рубахой крёстнины, мать Епифаниины, чётки, привычно начала просить у Бога Его милости, смиренно призывая в ночи Его святое имя:. Старая схимница открыла полуслепые слезящиеся глаза, тихонько обтёрла нижние морщинистые веки краешком одетого поверх апостольника теплого платка.
С крылоса читали кафисмы. Мать Селафиила любила Псалтирь, знала её наизусть, это выручало её в те периоды жизни, когда не было под рукой ни Евангелия, ни Часослова, ни даже обычного «мирянского» Молитвослова. Богодухновенные слова Давидовых псалмов дарили всегда её душе мир и утешение, погружали в дивный мир Божественных таинственных пророческих откровений, уже сбывшихся, ещё ожидаемых или совсем закрытых до времени от пытливого человеческого разумения.
Псалтырь несла в себе музыку древности, удивительный ритм и мелодику внутреннего звучания, особенно в церковно-славянском текстовом варианте. Нечто огромное и мощное, независимое от времени и языка, от места и опытности читающего, от прочих всех в других вопросах весьма значимых обстоятельств, подобное всемирному океану, лениво дремлющему и кажущемуся почти «ручным», но вдруг просыпающемуся и являющему свою неизмеряемую силу в смывающих целые города цунами, в рождении и гибели вулканов и островов, — таилось в этой необъятной книге, четвёртую тысячу лет служащую боголюбивым людям надёжным «разговорником» с Богом.
Нежданным откровением явилась для Марии вдруг обнаруженная возможность внимать Давидовым псалмам, одновременно содержа в уме осознанно творимую молитву Иисусову. Смиренный старенький монах, согбенный сгорбленной спиной и многими летами подвигов в пещерном сумраке скитского затвора, всех поражал чудесной ясностью ума и блеском отроческих, без малейшей старческой замутнённости, внимательных глубоких карих глаз.
Что-то в нём было знакомое, родное, чем-то он необыкновенно походил на первого Машиного духовника, отца Лаврентия! Может быть, каким-то внутренним тихим светом, струящимся во взгляде, а, может, мягкостью улыбки, скрывающейся под редкой сединой усов…. Наш рассудок устроен наподобие домика с чердачком, в который с комнаты ведёт открытый люк. Живя внизу, хозяин, чтобы не напустить в дом кусачих комаров, завешивает окна марлечкой какой-нибудь и следит, чтоб щёлочки в ней не появилось, не прорвалась бы дырочка какая, чтоб сквозь неё не пролетел комар-кровососатель.
А коль на чердаке окно будет открыто или разбито, или притворено неплотно, то оттуда, невидимо для живущих внизу, враг проникает сперва на чердак, оттуда через люк спускается в сам дом, и — ну покусывать хозяев!
А те и не поймут, откуда напасть! Смотрят на окна комнаты, где живут, — всё плотненько защищено! И невдомёк порою голову поднять и увидать, как через верхнее пространство враг проникает к ним в жилище! Так и в головушке твоей есть пространство, можно так сказать, в котором ты живёшь, творишь осознанно молитву, размышляешь о насущном, решения какие-либо принимаешь.
А есть «чердак», доступный демонскому проникновению, через него враг в «дом» к тебе забрасывает помыслы греховные, смущения всякие, образы искусительные. В двух помещениях сразу находиться невозможно, а «люк» между ними удерживать закрытым — немалый опыт и силы духовные нужны. Вот тут Псалтирь и выручает, да и не только Псалтирь, любая служба церковная, чтение, пение в храме Божьем или домашняя совместная молитва.
Творить молитву Иисусову умную отдельно, нерассеянно, со вниманием на каждом слове — труд великий, а для новоначальных, порой, и просто неподъёмный! Равно как и держать внимание на смысле слов молитв читаемых «по книжке» — Молитвослову, Часослову и другим, особенно, когда не сам читаешь, а слушаешь чужое чтенье.
Чуть отпустил внимание, как — нырьк с чердака помысел, а то ещё и благочестивый! Внимание за ним, а он в сторонку, всё в сторонку да от молитвы и увёл! Глядь — а ты уже и не поймёшь: где был и что ты слышал или сам читал! А шустрый бес на «чердаке» хохочет — обокрал! Вот потому у нас в обители отцы, которые постарше да посильней в молитве, советуют новоначальным братиям служб церковных общих, молебнов братских и панихид не избегать, пытаясь их восполнить келейной умной Иисусовой молитвой.
Ту же молитву Иисусову, зело как хорошо творить во время службы — вечерни, утрени, часов, полунощницы…. Лишь одну святую Евхаристию необходимо слушать всем вниманьем, вперив свой ум и чувства все собрав усилием воли в сопереживанье и соучастье совершающемуся Великому Таинству!
А в остальном — читает чтец, диакон призывает ектениями сообща молиться, хор поёт песнопенья, а ты, внимая им и как бы заселяя свой «чердачок» молитвой общей, сама в то же время тихонечко в «комнатке» ума взывай ко Господу молитвой Иисусовой, лучше короткой, пятисловной: «Господи!
Посредством такого моления, когда ты и в молитве общей соучаствуешь, и лично к Богу вопиешь, навык молиться нерассеянно, сосредоточиваясь на общеньи с Господом, придёт быстрее. Молитовка Иисусова к уму привьётся, станет для него привычной и потребной, а там уже и до молитвы непрестанной, сознанием всё время творимой, будет недалеко. Стяжавшие молитву непрестанную не только что Псалтирь или иную службу могут со вниманьем слушать, при этом непрерывно и умом, и сердцем Имя Иисусово и через Его посредство Самого Христа Спасителя призывая, но даже и мирскими делами занимаясь: хозяйственными, там, семейными — не прерывать общенья с Господом умудряются, в Его Божественной Благодати пребывая!
Куда ж мне до такой молитвы! Ведь ты же молишься келейно совместно со своим супругом? Когда он дома вечерами и детей уложим, стараемся вечерние молитовки, а когда и канон умилительный или Акафист Матушке Божьей, или святым кому-нибудь вместе почитать, — так нам ещё батюшка Лаврентий заповедал! Псалтирь читаем, иногда полуночницу, если времени и сил хватает… Стараемся читать поочерёдно — супруг одну молитовку, другую я!
Так ты попробуй, как я тебе сейчас рассказал, соединять молитву общую с Иисусовой! Не сразу, конечно, получаться будет, но при старании пойдёт! И ты сама увидишь, каковы будут плоды твоего старанья! А как увидишь, то придёшь и мне расскажешь — ну, «дерзай, дщерь»!
Мать Селафиила, неторопливо внимая действию в себе непрестанного течения Иисусовой молитвы, вдруг ощутила в окружающем её наполненном мягким дыханием благодати духовном пространстве, как бы возникший из неоткуда, некий диссонанс, словно в благоухающем воздухе цветника вдруг потянуло запашком палёной резины с соседней свалки. В первый раз Маша увидела нечисть в году, когда взяла на себя сугубый молитвенный подвиг, измученная переживаниями за оставшихся в Малороссии братьев и сестер, с которыми внезапно прервалась всякая связь, при том, что слухи об ужасах расползавшегося по Украине «голодомора», о жестокостях «заград-отрядов», о миллионах умирающих с голоду крестьян, несмотря на всю мощь сталинской пропагандистской машины, всё равно проникали в народ.
Тридцать девять ночей, уложив спать теперь уже троих дочек и дождавшись, когда равномерно задышит у стены младенчески- тихо засыпающий супруг, Маша тихонько выскальзывала из-под одеяла с супружеского ложа, на цыпочках выходила в сенцы и, поставив перед собою маленькую икону Нерукотворного Спаса, брала в руки чётки и начинала, кладя земной поклон на каждой молитве, с усилием сердца горячим шёпотом произносить:.
Не видев их около десяти лет, зная, что все они выросли и стали намного взрослее, чем были, когда их отправляли на Украину, а старший из них — Тимофей — даже успел жениться, Маша всё равно представляла их себе такими, какими видела их в последний раз, когда устраивала их поудобней в сене на подводе, увозившей их из её жизни, — маленькими, испуганными и родными.
Обычно Маша успевала к рассвету сотворить около тысячи поклонов, в иные ночи и чуть больше. С рассветом, обессиленная, она падала почти без чувств на стоящие в сенцах узлы с тряпками, чтобы, очнувшись из полузабытья минут через тридцать-сорок, идти в дом на призывный плач всех ранее просыпавшейся младшей доченьки Дарьюшки.
В сороковую ночь, воспользовавшись отъездом Григория Матвеича на два дня по рабочим делам, Маша встала на молитву раньше, возникшее за время подвига сухое измождение тела не мешало горению духа, и молитва в ту ночь текла особенно горячо.
Ближе к утру Маша вдруг начала чувствовать, что она в сенцах не одна. Причём как-то не по-хорошему не одна. Некто своим присутствием явно сбивал её уже настроенный молитвенный ритм, мешая ей сосредоточить силы сердца и ума в горячей искренней мольбе за братьев и сестёр. Стараясь не сбиваться и не потерять того смиренно-радостного состояния души, что возникало у неё от ощущения «обратной связи», «услышанности», «принимаемости» её молитв, которое появлялось после третьей-четвёртой сотницы поклонов и не прекращалось уже до конца её ночного подвига, Маша сосредоточила всё внимание на смысле произносимых слов молитвы.
Мертвящий холодок стал пробираться по спине от кобчика, взбираясь вверх до основания черепа и расползаясь под кожей головы, вздымал торчком волосы. Она впервые в жизни ощутила, как помимо воли её охватывает ужас; слова «мороз по коже» оказались вовсе не прибауткой, а реальностью, которая заставляет невольно трепетать живую душу, парализуя волю и гася рассудок. Маша почувствовала, что источник сжимающего всё её естество мертвящего ужаса находится где-то слева и сзади и что, если она не обернётся и не встретится с этой вражьей силой «лицом к лицу», то может просто потерять рассудок от безумного страха.
Стиснув в побелевшей от напряжения кисти руки затёртые «намоленные» крёстнины чётки, Маша усилием всех сил души заставила своё тело подчиниться команде разума и повернуться вместе со взглядом в направление источника зла. Источник этот своим видом, скорее, удивил молитвенницу, чем усилил в ней ощущение страха.
В углу на чемодане, лежащем поверх двух поставленных друг на друга сундуках, сидела обезьяна. Точнее сказать, существо, своим внешним видом из всех живых существ, известных Маше, более всех напоминавшее именно мартышку, сутулую, мохнатую свалявшейся и грязной шерстью, с облезлыми локтями и коленями кривых и узловатых конечностей. Одна лишь безумная злоба, горящая в близко посаженных друг к другу в глубине чёрных глазниц жёлтых глазах, выдавала в этом создании существо, явно не принадлежащее к земному миру животных.
К тому же на голове сей твари была криво одета какая-то обшарпанная, помятая местами, словно на театральной помойке подобранная, царская корона. От этой гадкой образины почти видимым образом текли к Маше струи леденящего душу страха и омерзения.
Ни звука не прозвучало в ночной тишине, слова мерзкой образины, словно невидимые волны, проникли сквозь пространство земного мира и достигли сознания Маши.
Лучше поклонись мне сейчас, чтобы мне не предавать тебя потом мучениям за отказ воздать мне законные почести! Ты хочешь их увидеть? Маша словно проснулась. В мгновенье ока она вдруг поняла, что происходит с ней и кто с ней говорит.
Ведь сколько раз она читала о подобном в «Житиях» и других духовных книгах! Однако реальность потустороннего бытия так неожиданно и страшно обрушилась на молодую подвижницу, что она даже и подумать не успела о том, что с ней может происходить такое же, как то, о чём она читала….
Иже еси на Небесех! Да придет Царствие Твое! Они мертвы! Они у меня! Я их хозяин навечно! Её душа и тело словно стали оттаивать, согреваясь в теплоте молитвы. Изнеможенная Маша только успела благодарно прошептать, сползая без сил в стоящие у стены узлы с тряпьём:. На следующий день, в субботу, упросив соседку присмотреть за малышами, Маша отправилась в церковь к батюшке Иегудиилу, который, как обычно по субботам, исповедовал перед поздней литургией в левом приделе небольшого окраинного храма, дорога к которому проходила мимо закрытой Троице-Сергиевой Лавры.
Когда она, поднявшись от своей улицы и завернув за Утичью башню, вышла на прямую дорожку, идущую вдоль лаврской стены к монастырским Святым Вратам, от самой башни с нею увязался блаженный Пашенька, известный всему Посаду, Христа ради юродивый, по виду — дурачок, с телом взрослого человека, но с маленькими и кривыми ножками и ручками. Лицо его всегда сияло радостной улыбкой, он вечно напевал и приговаривал какие-то стишки да прибаутки. Его и так непропорционально большое относительно конечностей туловище было круглый год укутано, подобно кочану капусты, множеством одёжек самого невообразимого вида, скрывавших, как оказалось потом, обмотанные вокруг торса и плечей железные цепи весом более сорока килограммов.
Никто бы и предположить не смог, видя, как легко пританцовывает Пашенька, хлопая в малюсенькие ладошки и напевая что-то не сразу понимаемое, что его кривые ножки несут на себе, кроме веса самого туловища, ещё и тяжкий груз вериг, ближайшими к телу витками вросших в его больную плоть. Только когда он тихо умер в м году, присев в углу церкви после причастия на праздник «летнего» Сергия Преподобного, двое мужчин попробовали приподнять останки коротышки и не смогли.
Выносить Пашеньку из храма пришлось четверым дюжим мужикам. Пашенька припрыгивал рядом с Машей на своих кривых ножульках и, заглядывая ей в лицо, радостно распевал:. Внезапно Маша остановилась как вкопанная, она вдруг поняла: блаженный Пашенька перечислял по именам всех её братьев и сестёр, причём в порядке старшинства!
И вдруг он остановился в своём пританцовывании, лицо его потеряло обычное выражение беспечности, светлые серые глаза строго уставились на Машу. Батюшка схиигумен долго и сокрушённо кивал головой, слушая Машин рассказ о приключившемся ночью явлении. Разве же можно на себя самовольно такие подвиги брать!
Без совета с отцом духовным, без святого благословения! Милость Божья да Ангел Хранитель твой тебя в этот раз от погибели уберегли! Но на будущее тебе урок — всякое дерзновение должно иметь благословение! И соответствовать твоему духовному росточку! А то — «от горшка два вершка», — а вздумала богатырям-подвижникам подражать!
Ни-ни-ни, детонька! В духовной жизни главное — святое послушание в любви, особенно для таких, как ты, — новоначальных! Один поклончик к правилу от духовного отца благословлённому прибавить захотела — беги к нему за разрешением! Придёт время, поймёшь, почему так надо, сама благословлять будешь…. А пока — коли даёт тебе Господь наставников — держись за них, слушайся, и Бога благодари!
А то, что Пашенька блаженный сказал — правда? Мои братики и сестрёнки в Раюшке у Бога, они умерли? Через неделю приехала чудом пробравшаяся по лесным чащобам мимо заградительных заслонов с пулемётами односельчанка родственников Григория Матвеича, у которых жили Машенькины братья и сёстры. Она подтвердила — умерли все: и дети, и приютившая их родня. За исключением её самой и двух спасшихся с нею односельчан, вымерло всё село. В других сёлах, бывало, и людей умерших кушали, и с ума сходили, а всё одно — умерли!
Царствия им всем Небесного! Вот они, «пакостники», мелкие крысо-свино-подобные плотские бесы, под крылос забираются, певчую братию похотными помыслами смущать! Старая схимница оперлась на свою оструганную ореховую палочку и начала тихонько, бочком, шаркающими шажочками перемещаться в сторону крылоса, стараясь не привлечь к себе внимания немногочисленных молящихся. Однако этого не получилось — к ней тихо подошёл инок Георгий, высокий, смуглый с чёрною, как смоль, густющей бородой от самых глаз.
Благослови тебя немножко поддержать, — шепнул Георгий схимонахине, бережно подхватывая её руку под локоток, — тебе куда пройти надо, матушка? Канон послушать хочется, а глохну, видно, — здесь почти не слышу тропариков-то!
Осторожненько, сейчас об коврик не споткнись, он здесь задрался малость…. Подойдя к крылосу, схимница вновь напрягла внимание, сосредоточенно усилив действие молитвы. Духовным зрением она опять увидела крысиное мельтешение под крылосом блудных бесов, встревоженных приближением благодатной старицы и торопящихся успеть смутить хоть кого-либо из певчих страстными похотливыми образами, забросить хоть кому-нибудь в ум, словно гранату в окно, оскверняющий душу блудливый помысел.
Не погнушайся недостойной молитвы моей! Пощади создание Твое! Господи, отжени от нас вся действа диавола, Господи, изгони от нас лукавых демонов, стужающих созданию Твоему!
Не попусти нечистым духовом смущать пришедших во обитель святую сию, принесших души свои как жертву искренней любви своей к Тебе, Владыке и Господу нашему! Защити братию обители сея от скверного насильства дьявольского! Прогони и разори от нас все лукавые ухищрения падших демонов, направленные на погибель душ христианских! Даруй нам всесильную благодать Твою во оружие на супостатов наших! Не трогать мальчиков моих!
Вон, нечистые духи, из храма Божьего, не сметь смущать немощную братию сию! Палимые благодатной силой старческой молитвы бесы задвигались, заметались, словно крысы, под полом крылоса, ринулись вон, не выдерживая силы благодати, исходящей от смиренной старицы.
Бессильные в своей лютой ненависти некоторые кинулись кусать её больные старые ноги. Сквозь застиранные, штопанные-перештопанные хлопчатобумажные чулки на ногах старицы проступили капли крови. Яко не отринул мя, грешную, и услышал молитву мою! Слава Тебе за всесильную благодать и помощь Твою! Не остави нас и впредь милостию Твоею, но заступи, помилуй и спаси рабов Твоих! Мать Селафиила улыбнулась, она вспомнила, какие страхования от демонов ей доводилось претерпеть в период, когда она под руководством старого схиигумена, батюшки Иегудиила, начала обучаться молитве умной Иисусовой, «созерцательной», теперь уже по благословению проводя большую часть ночи в разговоре с Богом.
Бригада, в которой трудился на маленькой мебельной фабричке Григорий Матвеевич, получила срочный и почётный заказ — за сутки сделать гроб почившему от инсульта первому председателю «горкома партии».
Задание, понятное дело, не только почетное, но и ответственейшее: чай, не простому смертному сосновый ящик сколотить! Трудились день и ночь. К семи утра на освобождённом от бумаг и канцелярских принадлежностей столе директора фабрики, в самом его кабинете, стоял шедевр гробового зодчества.
Изящные линии контура, резные детали отделки, зеркальная полировка благородного цвета быстросохнущего лака, бронзовые ручки и застёжки — класс выше высшего, иначе не назовёшь!
В огороде не копай, а то такого накопаешь, что и тебя посадят и мне срок добавят! Через месяц сыну снова приходит письмо от мамы: «Сынок! Как пришло твое письмо, приехала милиция, перекопала весь огород, ничего не нашла, уехала злая, материлась! Илон Маск — пожалуй, самый удивительный человек на планете. Он создал Paypal, уникальные автомобили Tesla и космическую программу SpaceX.
Опытный мужчина всегда отличит на ощупь женскую грудь от девичьей — по высоте, громкости и продолжительности визга. Все привыкли считать, что в топ самых умных животных на планете входят обезьяны, собаки и дельфины. Так оно и есть,…. Экзамен по анатомии. Студентка: — Печёнка состоит из… Профессор: — Hе печёнка, а печень, давайте лучше о селезёнке расскажите.